?

Log in

     «Будьте реалистами!» - призывает нас современное общество посредством множества голосов: персонажей сериалов, телеведущих, «психотренеров», работодателей, мужей и жён. Настала пора распрощаться с «завышенными требованиями», рыцарством, морализаторством, любыми благими иллюзиями. Есть объективные требования рынка – что на поле поиска работы, что в сфере дружеских или романтических отношений, - нужно обеспечить безбедное существования семьи, достичь успеха, вкусить максимум тех развлечений, что предлагает современность. Надо обзавестись известным цинизмом, поменьше верить окружающим, научиться чувствовать, когда «наглеть», а когда – проявлять смирение и покорность. Стать эффективным, коммуникативным, отбросить комплексы и стеснение. Научиться делать с удовольствием те вещи, которые казались Вам неприятными и даже омерзительными. Конечно, при этом освоить «толерантность»: правда у каждого своя, единственная истина измеряется объёмом денежной массы и количеством людей, которым ты можешь безнаказанно сделать плохо.
      «Будьте реалистами!» - призывает нас Ансельм Кентерберийский, Фома Аквинский или Георг Гегель. Настала пора распрощаться со всеми случайностями, частностями, мелочными желаниями повседневной жизни, затягивающей нас в свою пучину, порабощающей нас, и закрывающей от нас свет истины. Есть великие и чистые идеи, чьим несовершенным отражением является реальный мир. Нужно познать идеальное, пользуясь дарованным Богом разумом. И, познав его, - освободиться из-под кажущегося гнёта бытовых обстоятельств, увидеть настоящую Жизнь, познать скрытую от греховного взгляда красоту и гармонию господнего Творения.
      Насколько понимание «реалистического взгляда на мир» отличается в разные эпохи и у разных народов! Сегодня мы считаем очевидным, что молния сверкает из-за того, что Зевс убивает не сотворившего жертвенное возлияние. Завтра – что нельзя гнаться за личным обогащением, поскольку этим бессмертная душа обрекается на вечные муки. Послезавтра – что Бога нет, ничего не истинно и всё позволено, и нужно быть последним дураком или неудачником, чтобы не начать обогащаться за счёт сирот, калек и прочих «не вписавшихся в рынок».
      В конечном счёте, не о строгой науке же говорят, когда призывают «отбросить иллюзии» и увидеть «правду жизни». На самом деле, за «очевидную истину» выдают некую комбинацию навязанных обществом стереотипов и порождений собственных страхов. «Реалистично» то, что говорят «по телевизору». Или то, что я боюсь пойти против несправедливого и (в глубине души) ненавистного мне порядка вещей: потому ли, что не хочу жертвовать покоем и минимальным благополучием; потому ли, что считаю себя пустым местом и не верю в свои силы.
      Если бы говорящий о «реализме» человек ознакомился с реальными научными томами психологов, политологов, экономистов – быть может, он стал бы самым ярым «мечтателем», «идеалистом», бунтарём и революционером. В том-то и заключается ирония нашей жизни, что бытовое понимание «реальности», мещанский расчёт и погоня за успехом – это точка, прямо противоположная подлинной жизни. Для того чтобы потребовать от человек расстаться с мечтами о лучшем мире, нужно стать предельно слепым и глухим ко всему, что происходит вокруг: войнам, воровству, разрухе, наползающей беде.
      Поэтому нужно искренне удивиться, увидев, что в сегодняшнем обществе принято называть объективной «реальностью» и кого обычно обвиняют в её «игнорировании». Задумаемся, для примера, что должно быть показано в кино, чтобы оно считалось «реалистичным»? Грязь, ложь, предательство, коррупция, свинство, попрание всего доброго и справедливого. Мы скорее поверим в «продажного мента», чем в «благородного милиционера». Что придаёт «реалистичности» любовным историям? Ссоры, измены, равнодушие. История неразделённой или неудавшейся любви кажется нам более соответствующей действительности, чем описание счастливого брака. По этому поводу в народе даже ходят насмешливые и грубые стишки, вроде: «Ты рассказал мне просто правду, а я ужасную хочу»…
      Реалистичный герой – не тот, кто преодолевает любые препятствия, побеждает противника, спасает всех друзей, при этом сея «разумное, доброе, вечное». Мы скорее поверим в одинокого, забитого миром и людьми персонажа, становящегося жертвой огромных Систем и случайных обстоятельств, всякое начинание которого обречено на провал. Максимум, на что может претендовать герой – это экономический успех, достигнутый через не слишком честное «затирание» всех конкурентов. Да и то – если он не будет зависимым от каких-нибудь представителей власти или криминала, этот образ скорее станет капиталистической «агиткой».
      Популярность экзистенциализма, провозглашающего человека одиноким и бессильным перед силами окружающего мира. Все эти «пораженческие» нотки в популярных песнях, книгах, фильмах. Эстетика смерти, зла, тьмы. Проблемы неуверенности, апатии и безысходности, приводящие даже к самоубийствам. Всё это не значит, что мир не может быть другим. Но подобные тенденции не могли бы возникнуть, не будь в жизни построенного нами общества соответствующих проблем.
      Подобные настроения – не бесплатны. Конечно, людям всегда хочется поплакаться, полениться, оправдать себя обстоятельствами. Сказать, что я не так плох, ведь никому во всей вселенной не удалось добиться большего, чем есть у меня – по крайней мере, без помощи могущественных внешних сил или не прибегая к какой-то особой гнусности. Но когда из минутной постыдной слабости подобные сетования превращаются в «мэйнстрим», «закон жизни», «реальность» - это грозит страшными последствиями как всему обществу, так и отдельным людям. Когда из жизни уходит героизм, мораль, высший идеал – на их месте воцаряется смерть. Об этом пишет поэт: смерть пересиливает любовь, красоту и славу («успех», говоря по-современному). И не факт, что в этом виновато могущество смерти, а не слабость в нашем обществе любви, красоты и славы. Утверждение, что мир объективно плох и нужно «стать реалистом», отказавшись от идеи его исправлять – не научный факт, а отказ от борьбы, проигрыш до начала сражения.
      К сожалению, отчаявшемуся человеку трудно доказывать, что «жизнь прекрасна и удивительна». Общество, погружённое в гибельный туман слабости и неверия, не поверит фильму «Светлый путь», в котором деревенская девушка обретает счастье в учёбе и стахановском труде. Тем более что каждый по себе знает, что честный труд и учёба «на пятёрки» мало что даёт в созданном нами мире.
      Требуется что-то более тонкое. Признающее, с одной стороны, всю катастрофичность существующего мира. Чувствующее боль и скорбь каждого придавленного им человека. Но, с другой стороны, провозглашающее возможность спасения даже из такой бездны. Верящее в человека и видящее спящие в нём силы. Те силы, которые не видны обывателю, твердящему о «реализме».
      Эта тонкость есть у Джона Китса – английского поэта-романтика, которому принадлежат приведённые выше строки. Его жизнь являет нам самую страшную и неопровержимую объективность: он умер в 25 лет от чахотки, долгое время мучавшей его семью. Перед этим, в 15 лет, Китс стал сиротой: несчастный случай забрал его отца, туберкулёз – мать. Поэт знал, что ему отведён короткий срок – и в своём творчестве пытался найти спасение от мрачного рока. Китса можно по праву назвать одним из самых пессимистичных английских поэтов. Но он не был бы романтиком, если бы не сумел утвердить жизнь даже перед лицом предначертанной ему гибели.

      Читать далее на сайте информагентства REGNUM
     Каждый гений подталкивает человечество в некотором направлении. Не так уж важно, что именно он изобрёл или открыл: радио, лекарство, новую моральную идею, экономический механизм… Всегда найдутся люди, которых «пробудила» та или иная мысль, пророчество, личный пример. Их может оказаться много, - и тогда мы имеем право говорить о наследии, школе, даже о целой традиции…
      Однако как бы ни был велик отдельный человек, сколько бы последователей ни нашло его дело, - он всегда оказывается меньше, чем могучая громада жизни: бытовые обстоятельства, стереотипы, общественная инерция, человеческая косность. Поэтому так часто гений умирает в безвестности, а идеи его, даже становясь достоянием общества, кажется, «повисают» в воздухе. Все читают некоего «модного» философа или психолога, соглашаются с его выводами и пророчествами, но на деле продолжают жить, как жили…
      Впрочем, здесь нужно сделать важную оговорку: так бывает «почти» всегда. История знает несколько примеров, когда приход исключительных людей в особый момент полностью перекраивало существующий мир. Происходила не медленная «трансформация», даже не локальная «революция» - вся жизнь человечества очевидным образом разделялась на «до» и «после». На месте одного общества внезапно появлялось другое, и удивительная пропасть зияла между сегодняшним днём и вчерашним.
      Великие мировые религии, идеи просвещения – сколь бы много изъянов в них ни находили, как бы далека ни была конечная их реализация от первоначально задумки, - были «суперидеями», историческими проектами. Как пожар, охватывали они человечество. Люди шли на смерть, улавливая каким-то особым чутьём, что их жертва не просто оставит «царапину на лице великого Ничто». Она разожжёт огонь, который переплавит мир. Человек внезапно ощущал себя не игрушкой обстоятельств, а героем, побеждающим косность и инерцию общества. Происходила революция: резкий прорыв, перевод истории на следующий большой этап.
      Коммунистический манифест Карла Маркса и Фридриха Энгельса – это не программа партии. Не социологическое исследование, сколь угодно интересное и влиятельное. Это даже не очередная утопия. Манифест коммунистической партии стал заявкой на новый исторический проект. Все рассуждения на тему того, что предсказанная Марксом мировая революция не свершилась - лукавы. Мир вскипел, разогреваемый коммунистической идеей. И не остыл до сих пор.
      Сколько стран свернуло на этот путь? Какую силу представлял Советский Союз в ХХ столетии, и на что претендует Китай или Вьетнам в веке ХХI? В скольких странах существовала (и существует) компартия, какое количество «красных» революций – удачных и не очень – произошло за два века? Какая масса творческой и иной интеллигенции присягала коммунизму? Сколько разных трактовок, «ересей», реализаций породила эта идея?
      Но кому виляние манифеста Маркса и Энгельса ясно больше, чем нам самим? Наша страна сделала резкий «рывок в сторону» с капиталистического пути, построила жизнь на совершенно иных принципах, чем окружающий мир. Человечество завороженно смотрело на СССР, всё время ожидало от него чего-то. Коммунисты спасли западный мир от отчаяния, помогли пережить бессмысленную жестокость Первой Мировой. Их проект как бы впустил в запертую комнату свежий воздух истории, показал, что Человек не изжил себя и ещё способен претворять мечту в жизнь.
      Коммунисты подхватили знамя гуманизма, оптимизма, справедливости. Они стали главным препятствием для гибели мира под пятой фашизма. Капитализм под влиянием СССР был вынужден трансформироваться: ввести «государство благоденствия», социальные гарантии, считаться с простым народом. Масса новых подходов – в здравоохранении, в мотивации работников, в построении корпораций – были переняты у коммунистов на Западе и на Востоке. И как бы некоторые личности ни хотели сейчас, после развала Союза, объявить о смерти «красного» проекта, - с ним нельзя не считаться ни в Европе, ни в Азии, ни, тем более, у нас, в России.
      Что же породило подобную реакцию человечества? Неужели просто корректное описание работы капиталистической экономики? Или всех так впечатлила схема «государства нового типа», сулящего повышенное благосостояние обездоленным рабочим? Как бы ни сильны были экономические интересы, сколько бы негодования не накопилось в народной среде, - даже самый лучший и точный научный трактат не заставит огромные массы людей начать ломать привычную систему жизни. Человек во все времена склонен уйти от проблемы, закрыть глаза на «тёмные стороны» реальности, перетерпеть, остаться при своих.
      Более того, в революциях большую роль всегда играл «передовой» элемент – представители высших слоёв общества, почему-то вставшие на сторону обездоленных. А ими уже совсем не может двигать только жажда материальных благ. Разве Маркс, написавший «Капитал», хотел получить некую отнятую у него прибавочную стоимость? Или надеялся стать властителем новой «красной империи»? Что было нужно членам Интернационалов? Зачем большевики пускались в опасные авантюры, десятилетиями, с большим трудом пытались пробиться к рабочим, если получали они за это только ссылки и каторги?
      Безусловно, любой проект требует анализа ситуации, проработанного плана действий, талантливых управленцев и политиков. Но это – лишь инструменты. Главный вопрос – откуда берётся «первотолчок», жажда людей положить жизнь на реализацию новой идеи. Что «цепляет» в равной степени и обездоленные массы, и вполне комфортно живущие «верхи»?
      Маркс не был просто вульгарным материалистом. Его проект пропитан любовью к человеку, жаждой справедливости. Коммунизм – не есть просто эффективное распределение товаров, это – царство братства и творчества, возвращающее людям не прибавочную стоимость, а их отнятую капитализмом человечность. Маркс замахивался не на экономическую систему, а на всё мироустройство. Его врагами были зло, смерть, господство, иерархия. Он возвратил смысл истории, вернул человечеству веру в прогресс. Маркс верил в способность человека освободиться из-под ига обстоятельств, победить необходимость – и стать поистине свободным. А ведь только такие «предельные» гуманистические цели и могут породить исторический проект...

      Читать далее на сайте информагентства REGNUM
     Поразительная бездна разделяла всегда классиков советского и западного кинематографа. Русское кино начиналось с нескончаемого потока экранизаций Пушкина, Толстого или Достоевского. Продолжилось — революционным порывом Эйзенштейна, «братьев» Васильевых, полуагитками-полуразмышлениями Довженко. Затем были «рабочие драмы», становившиеся, правда, всё более «слащавыми» — гранью здесь я бы назвал фильм «Большая семья» 1954 года. Наконец, революционно-военная тема, пытавшаяся напоминать погружающемуся в сон советскому обществу о жертве и борьбе: хоть «Оптимистическая трагедия», хоть «Восхождение»…
      На излёте «красного проекта» начали появляться фильмы странные: глубоко двусмысленные картины Параджанова, изображения потерянности в мещанском быте Марлена Хуциева, пропитанные тягостным отчаянием работы Андрея Тарковского… Они стремились откуда-то — куда-то. От царившего над искусством Страны Советов мироощущения — к некоему другому полюсу.
      Он, этот противоположный полюс, находился где-то в наполняющем кадр одиночестве Микеланджело Антониони, когда в пустоте растворяются не только предметы, события, чувства, реальность, — но и сам главный герой. В презрении ко всему обществу и каждому отдельному человеку Федерико Феллини, альтер-эго которого уплывает с тонущего корабля пусть и в никуда, зато — прочь от людей. А может, в мире непреодолимого отчуждения Форда Копполы, спасающегося от вселенской несправедливости и дисгармонии в гармоничности музыки. Или же, всё-таки, в сухих и невыносимых рабочих буднях Мартина Скорсезе, из которых человек бежит в ночь, где его ждут все древнейшие чудища, злые мистерии, блудливые жрицы и первобытный кровавый карнавал? В фашистских элитах Стэнли Кубрика? В конце света, вызванном меланхолией Ларса фон Триера?
      У западного кинематографа сложные отношения с гуманизмом, историческим оптимизмом, любовью к жизни. Человек там всегда становится жертвой: внешнего мира, внутреннего зла, или всего сразу. Люди скучны, плохи, безнадёжны. История — бесконечный цикл страданий и ошибок. Фашизм — неизбежность, то ли преодолеваемая странным вмешательством «извне» (которое обычно занимает место Красной Армии — о «коммунистах» всегда стараются забыть), то ли просто уходящая после достижения какого-то количеств смертей.
      Героизм и жертва потеряли для Запада своё значение. Христос был распят зазря. Показательно, что именно Мефистофель — этот дьявол, используемый Фаустом для достижения ещё более зловещих целей, — в двух строчках выражает дух классического западного кино:
     «Нет в мире вещи, стоящей пощады.
      Творенье не годится никуда»
     Где же в этом всём «позитив»? Не слащавость фильмов про супергероев или «хэппи-эндов» дешёвых мелодрам. А оптимизм гуманистов, просветителей, верящих в человеческие силы писателей? Страшно подумать, что в США когда-то существовало целое поколение талантливых социалистически настроенных сценаристов. К сожалению, почти всё оно пало жертвой охоты на коммунистов, и лишь слабые его отголоски мы можем видеть в фильмах вроде «Спартака» Кубрика. Теперь же этих сценаристов принято вспоминать только в образе умственно отсталых сумасшедших из лент вроде «Да здравствует Цезарь!»
      Поэтому западные «оптимисты» — на вес золота. Одним из них — переживших маккартизм, ненависть «правых», не боящихся поднимать все самые больные для общества и власти темы, — был Стэнли Крамер. Его кино-язык тяготел к «классическим» советским настроениям именно в те годы, когда режиссёры из СССР стали всё больше и больше переходить на западные позиции тотального разочарования. Он решительно вступает в спор со своими именитыми коллегами. Спор, основным предметом которого является Человек.

      Читать далее на сайте информагентства REGNUM

Сталин и его ученики


«Вы все его любили по заслугам,
Так что ж теперь о нем вы не скорбите?..
Вчера еще единым словом Цезарь
Всем миром двигал: вот он недвижим,
Без почестей, пренебрегаем всеми…»
- речь Марка Антония на убийство Цезаря
Вильям Шекспир. Юлий Цезарь. 1599

      Исторические аналогии всегда условны. Различны конкретные обстоятельства, взаимоотношения, масштабы действующих личностей. Однако существуют универсальные принципы, нарушение которых всегда толкает общество в определённом направлении. В направлении, раньше или позже приводящем систему к краху – и не важно, сколь разнообразны были нюансы этого пути.
      В постперестроечной России всё больше и больше людей начинает возлагать некие надежды на фигуру Иосифа Сталина. Ещё пять лет назад эту тенденцию старались называть «маргинальной», связывать с сентиментальными воспоминаниями «престарелых коммунистов» о своей молодости и так далее. Впрочем, уже тогда определённые властные круги стали бить тревогу и заявлять о необходимости «десталинизации»: мол, народ начал забывать «сто миллионов репрессированных», стал жертвой «просталинских» мифов и собственного мракобесия. Можно подумать, что не «Вы и убили-с»: будто не было антисоветской пропаганды 90-х годов, фальсификации истории, слома народного сознания.

      Сегодня есть все основания говорить, что поднятие на флаг Сталина – это если и не «мэйнстрим», то, по крайней мере, такая тенденция, с которой нельзя не считаться. Тем не менее, вместо того, чтобы осмыслить этот удивительный в постсоветской России факт, понять его, исследовать его корни, «элитные антисталинисты» начинают новые кампании травли, будто на дворе всё ещё «Перестройка» и у них есть монополия на СМИ.
      С одной стороны, антисоветские группы тем самым играют против себя: их ложь и чванливость надоела народу, после «20 лет без СССР» они вызывают особо острую ненависть. Срабатывает простейшая логика: если все «негодяи» - против Сталина, значит он – хороший человек. Так «официальные» имперские газеты в начале прошлого века, понося большевиков, увеличивали в народе их популярность.

      С другой стороны, острота противостояния исключает спокойное и методичное обсуждение всех плюсов и минусов советского лидера. Слишком многое сошлось на его имени, слишком радикальны противоборствующие стороны: любая критика может стать поводом для причисления тебя к «русофобам-либералам», любое положительное замечание означает, что ты «безумный апологет». Но ведь 90-е годы всё-таки были, и слом сознания происходил! Сталина оболгали, и это факт. Так что же осталось? Почему именно ему всё больше и больше адресуются народные чаяния?

      Читать далее на сайте информагентства REGNUM
     История России знает множество славных страниц, календарь наш испещрён забытыми «Днями воинской славы», в народной памяти живы образы бегущего Наполеона, победы Минина и Пожарского… Порою в речах политиков патриотического толка проскакивает адресация к этим знаменательным событиям как к примеру «величия русского народа», могущества нашей Родины и так далее… Однако это всё – события дней минувших, которые происходили не с нами, а с кем-то другим: героями из книг Толстого, смешно наряженными придворными дамами с телеэкранов, царями в белых штанах. Даже Первая Мировая война не вызывает в нас особого ужаса или трепета, хотя для всего человечества она была временем жесточайшего надлома, когда даже не самые тонко чувствующие господа ощутили запах бездны, которая почти что поглотила мир.
      Тем удивительней (на первый взгляд), сколь жива ещё в наших сердцах Великая Отечественная война. День Победы – пожалуй, последнее, вокруг чего в российском обществе сохраняется минимальное единодушие. Память «дедов», положивших за нас жизнь – остаток сакрального в современной жизни, то немногое, о чём говорят с придыханием и что боятся «осквернить». Поток мифов, громивших всю – советскую и досоветскую – историю России, кажется, впервые дал сбой на теме войны. С бандеровским переворотом на Украине какая-то накопленная в сердцах лава, казалось, выплеснулась наружу: новости про задействованные народом танки времён Второй Мировой, пафос борьбы с фашизмом…
      Если и существует за пределами патриотической риторики некая «правда народа», «народный ум», то такое нежелание «отдать Победу» - яркое его проявление. Однако именно в отношении таких явлений проявляет себя главная «болезнь» нашей эпохи – тотальное предательство отечественной интеллигенции. После войны перед человечеством встали два исконно русских вопроса: «кто виноват?» (или «что это было?») и «что делать?». На Западе и в России к обеим проблемам относились очень по-разному (в конце концов, фашизм зарождался не на нашей территории, и не Европа его победила), и ответили на них крайне неодинаково.
      На первый вопрос в СССР, пожалуй, самым глубоким из общеизвестных стал ответ Сталина: «Гитлеры приходят и уходят, а немецкий народ остаётся». Однако осталось недосказанным: если нацизм – это нечто внешнее относительно Германии, то откуда он взялся и куда ушёл? Что есть Гитлер? Как он соотносится с «чёрным интернационалом», охватившим весь (и не только западный!) мир? Нечто пояснял комментарий Георгия Димитрова, данный ещё в 1935 году на конгрессе Коминтерна: «Фашизм — это открытая террористическая диктатура наиболее реакционных, наиболее шовинистических, наиболее империалистических элементов финансового капитала». Великий болгарский коммунист вообще многое сказал: например, про колесо истории, которое фашизм нацелен повернуть вспять. Но был ли он услышан?
      Второй же вопрос в Стране Советов повис в воздухе. Главный герой фильма Марлена Хуциева «Мне двадцать лет», переживающий разложение советского быта – что в НИИ, что в кругу «золотой молодёжи», - встречается во сне с погибшим на войне отцом. Юноша задаёт предку вопрос: как же мне теперь жить, куда идти? Отец отвечает: не знаю, мы жизнь как таковую спасали, а в чём её содержание после войны будет – не думали. Окуджава затянет сентиментальную песню про «единственную гражданскую», которая после перестройки окажется «антисоветской», посвящённой погибшим белым офицерам. Режиссёр уже не понимал (или делал вид, что не понимает), что такое коммунизм, революция, «интернационал» и «марсельеза» - и Великая Отечественная для него свелась к борьбе за выживание. Maximum maximorum – за некое «мирное» существование. Это загадочное непонимание смысла существования СССР (ещё не так давно был Великий октябрь!), в единстве с частушками a la «лишь бы не было войны» (в условиях войны холодной) – вот что привело к падению советского проекта. А также к новому «правению» мира, «возрождению» фашизма и угрозе радикального исламизма.
      Запад подошёл к вопросам более тонко. Более «популярный» подход сводил произошедшее к «играм разума». Были заявлено про «некрофилию» Гитлера и нацистского руководства, связанную больше с некими семейными неурядицами и детскими травмами. Фокус же с трансформаций мировой капиталистической элиты, на которую так прозорливо указывал Димитров (и не он один – достаточно почитать протоколы съездов КПСС 20-х годов) вскоре оказался перенесён на «народную вину». Мол, «бежали от свободы», не вписались в рынок, не поняли счастья возможности проявить предпринимательскую инициативу. Хотели, дескать, «веру, царя и Отечество», женщин – на кухню, себя – в стойло. Не хватило контроля за «психическим состоянием» народов. И так далее.
      Да и вообще: немецкой культуре свойственен «провинциализм», зависть к европейским соседям, комплекс неполноценности после военных поражений. Надо убрать Шиллера, Бетховена, Гёте – они плохо влияют на массы. Нужно растоптать чувство национального достоинства, а потом в холодном поту ожидать, когда же народ объединённой Германии вдруг запоёт: «Deutschland, Deutschland uber alles!» («Германия превыше всего»). С этим согласны даже такие авторитеты, как Томас Манн – правда, он что-то там ещё говорит про политический дух и новый гуманизм, но не суть важно.
      Затем окажется, что психологически-то немцы особенно ничем не отличаются от европейцев. Обнаружится, что надо было подавлять не классическую немецкую культуру в народе, а нечто иное, более универсальное. На знамёна поднимут термин «тоталитаризм» - как некую совокупность «плохого» в человечестве. С этим «плохим» свяжут коллективизм, госсобственность, фигуру сильного лидера, наличие у лидера усов – и всё окончательно смешается в доме Облонских.
      Параллельно то тут, то там в мировых элитах будут мелькать осужденные нацистские преступники. Корпорации, составлявшие экономический костяк Третьего Рейха, будут процветать. Фашистские учёные, замаравшиеся в СС, станут яростно отмываться. В каких-то странах даже продолжат существовать преступные режимы. Коммунистов же объявят главным врагом человечества и станут повсеместно преследовать.
      В этой ситуации останется совсем немного людей, не включившихся в хор голосов западных психологов и политологов, не предавшихся советским успокоительным настроениям, не ушедших в самооправдание и «охи и ахи» про «стихи после Освенцима». Узкая условная группа интеллектуалов, увидевших фашизм ещё у самого его корня, попавших под удар ещё задолго до войны, изучившая культурную и политическую подоплёку ужаснувшего мир феномена. Одним из её самых известных представителей был Бертольд Брехт...

      Читать далее на сайте информагентства REGNUM
     Известная актриса признавалась, что она читает некую газету не для того, чтобы ознакомиться с новостями, а чтобы узнать, что она по их поводу думает. Я вполне допускаю, что миссия журналистов в XXI веке - быть агитаторами и пропагандистами, доводящими до населения свою узкую точку зрения. Однако авторы классической (в широчайшем смысле) литературы делали прямо противоположное. А именно: раскрывали перед человеком картину мира, показывали ему невиданные до сих пор грани реальности, придавали его жизни объём.
      Казалось бы, что плохого в этом начинании? Ведь жить в мире сложном, разнообразном, населённом глубокими и интересными людьми – намного веселее, чем в общественной антиутопии, где каждый превратился в машину по производству денег и потерял человеческую личность. Однако «для веселия планета наша мало оборудована», и не все открывшиеся у реальности грани могут оказаться приятными и обнадёживающими. Известно, что человеку иногда легче оставить себя в неведении, чем признать наличие проблемы или угрожающей ему беды.
      Ещё более века назад психология показала, что под покровом «нормального» течения общественной жизни скрывается масса нелицеприятных вещей. Стараясь подстроиться под задаваемые обществом стандарты, люди врут себе и другим, закрывают на неудобные факты глаза. Используют всё, даже красивое и возвышенное, для прикрытия своих низких и неискренних поступков. Ради поддержания (в своих же глазах) кажущегося «благополучия», они выстраивают сложные теории, запирают душу от близких, миллионами способов сходят с ума. Пытаясь выдержать «приличный», «благовидный» фасад, люди идут на любые крайности и подлости – в первую очередь, по отношению к себе.
      Однако человек никогда не может превратиться только в «фасад», полностью «прогнуться» под общество. Ему хочется жить, реализовывать свои желания – так, как хочется ему, а не как диктует «воля общественной системы». Он жаждет человеческой близости, осмысленности бытия, да и просто лучшей доли. Но запутавшись в сплетённой им же паутине лжи, перед лицом огромной и могущественной «системы», человек в страхе пасует. Тем не менее, его стремления не исчезают – без возможности претвориться в жизнь «нормальным» образом, они начинают проявлять себя в искажённом, болезненном виде. Про это скажет Раскольников: «Как бы ни жить - только жить!.. Господи, какая правда! Подлец человек!» А затем добавит, понимая ужас ситуации: «И подлец тот, кто его за это подлецом называет!»
      Не находя в себе силы бороться за жизнь, человек превращает в оружие свою слабость. В ней он находит оправдание, ею он укоряет окружающих… Наконец, слабость становится предметом смакования, в чувстве немощи и беспомощности начинает черпаться особое, мазохистское удовольствие. Часто приходится слышать, что Достоевский - тонкий психолог. Но многие ли понимают, что он описывает именно это состояние человека, доведённого до крайности? Его герой признаётся:
      «Я не хочу лечиться со злости. Вот этого, наверно, не изволите понимать. Ну-с, а я понимаю. Я, разумеется, не сумею вам объяснить, кому именно я насолю в этом случае моей злостью; я отлично хорошо знаю, что и докторам я никак не смогу «нагадить» тем, что у них не лечусь; я лучше всякого знаю, что всем этим я единственно только себе поврежу и никому больше.»
      Герои его – «падшие» интеллигенты, революционеры, пророки, «усиленно сознающие» интеллектуалы. Все те, кто в безумии нашли спасение от жизненного тупика, невозможности реализовать свои идеалы и «жить полной жизнью». Они «бросались на другую дорогу, на риск, на авось, никем и ничем не принуждаемые к тому, а как будто именно только не желая указанной дороги, и упрямо, своевольно пробивали другую, трудную, нелепую, отыскивая ее чуть не в потемках…» Это – лучшие из нас, потерпевшие поражение под ударами общества.
      «Это было одно из тех идеальных русских существ, которых вдруг поразит какая-нибудь сильная идея и тут же разом точно придавит их собою, иногда даже навеки. Справиться с нею они никогда не в силах, а уверуют страстно, и вот вся жизнь их проходит потом как бы в последних корчах под свалившимся на них и наполовину совсем уже раздавившим их камнем»
      Говорят, что душевнобольные – это чувствительные люди, первыми и с особенной остротой переживающие те проблемы, что через одно-два десятилетия станут обычными для всего общества. Но Достоевский не просто описывал «психов», он был гением (а их, как известно, традиционно ставят рядом с безумцами). Творец заглянул гораздо дальше одного-двух десятилетий в жизни конкретного общества, он увидел тень, повисшую над всем человечеством. Его творчество пропитано ужасом перед той низостью, в которую может пасть – и падёт! – человек.

      Читать далее на сайте информагентства REGNUM
    Философия знает различение «знака» и «символа». Символ – не есть обозначение какого-то конкретного предмета.  Его буквальное значение не несёт особой ценности. Однако символ открывает для нас некоторую огромную сложную область, с ним связанную. Так знак «Р» означает только парковку – и всё, а символ яблока может вызвать размышления о любви, греховном искушении и смерти.
      В какой-то момент «МакДональдс» перестал быть просто рестораном, к которому можно подходить с мерками «здорового питания», «дешевизны», «качества ингредиентов». Он стал символом. Для мира – символом глобализации. Для России – символом новой постперестроечной реальности и её благ.
      «МакДональдс» вездесущ. Он есть и в Китае, и в Египте, и в Великобритании. Ресторан был открыт даже на печально известной базе Гуантанамо. Жители крупных городов, посещая регионы, удивляются: «Здесь нет «МакДака»! Это означает, что в данный провинциальный город ещё не дошла цивилизация (и не говорите, что жители «глубинки» так уж далеки от подобных оценок). «Индекс Биг-Мака» стал показателем глобальной экономики. Пояснения, что гамбургер из «МакДональдса» можно считать «универсальным слепком народного хозяйства» правдоподобны, но и не могут не вызывать двойственных чувств: кажется, что хозяйство это работает не на забегаловку быстрого питания, и потому должно измеряться иной меркой. Наконец, «МакДональдс» стал целью бесчисленных условно «антиглобалистких» протестов и даже терактов.
      К символике не стоит относиться как к чему-то случайному и маловажному. Она может ёмко показать нам как сущность того, что есть, так и образ того, что будет. Что поднимал на флаг Запад ещё в начале ХХ века? «Марсельезу», лозунги Великой Французской революции – свободу, равенство и братство. Он был «просвещённым» Западом, взращивающим человеческую личность через образование, творчество и гражданственность.

      Читать далее на сайте информагентства REGNUM
    В далёкой от нас – и географически, и культурно – Японии в последнее десятилетие множатся проявления феномена со странным названием – «хикикомори». Люди самого разного возраста, как правило – из семей немалого достатка, запираются в своей комнате от семьи, друзей и всей окружающей действительности. Они живут, погружённые в миры виртуальные или фантазийные, как вечные младенцы, под опекой стареющих родителей, которым не решаются даже взглянуть в глаза. Так же не могут они встретиться лицом к лицу ни с жизнью, ни с самими собой.
      XXI век стирает границу пространств и расстояний. Из Москвы до Японии можно добраться менее чем за сутки. Восток сохраняет свой колорит, но проблемы его – чисто западные. Мы не можем более сказать, что ничем не походим на этих азиатов. В конце концов, Япония уже вошла в «глобальный» мир. Капитализм, либеральная «демократия», философия экзистенциализма, западная массовая культура – так ли много теперь между нами различий? Не под грузом ли универсальных проблем ломаются многие сотни тысяч молодых (и не очень) людей – неспособных уже справиться со стрессом даже обычной, мещанской действительности?
      Сколько людей на Западе и в Росси убегают от реальных проблем в виртуальные миры? Сколько пытается заглушить внутреннюю боль или пустоту алкоголем, наркотиками, беспорядочными связями? Не западные ли психологи бьют тревогу об «эмоциональной тупости», навязчивом потреблении, неспособности людей общаться и любить?
      Не зная граней. В бешенстве страстей
      Забвенья он искал душе своей.
      Средь ураганов сердца презирал
      Борьбу стихий он, схватку волн и скал;
      Средь исступлений сердца он порой
      И господа дерзал равнять с собой;
      Раб всех безумств, у крайностей в цепях,
      Как явь обрел он в этих диких снах, -
      Скрыл он, но проклял сердце, что могло
      Не разорваться, хоть и отцвело.
      Всюду разлито пугающее бессилие. Изучавшие возникновение нацизма интеллектуалы говорили про «конформизм» - соглашательство с любым решением, навязываемым извне. Эрих Фромм был резче – проблемой современного человека он называл «бегство от свободы»: страх враждебного капиталистического мира, где у тебя отнимают любые возможности и способности, а затем бросают на произвол судьбы, переходящий в отказ от свободы и подчинение любому авторитету, обещающему спокойствие и защиту.
      Когда разговор заходит о политике, многие из нас отвечают: «это дело грязное, пусть ею занимаются политики», «не тревожь мой покой своей политотой». Или – более правдиво: «Миром правят силы большие и зловещие, я же в нём – лишь песчинка». Всякая несправедливость, происходящая на наших глазах, сначала перестаёт вызывать в нас действие («Что я могу один сделать?»), затем - даже чувство негодования. Мы выбираем профессию так, как нам велик рынок. Любим случайно и лишь того, кого можем.
      Хорхе Луис Борхес писал про ХХ век: «В прошлом любое  начинание  завершалось  удачей.  Один герой похищал  в  итоге золотые яблоки, другому в итоге  удавалось захватить  Грааль. Теперь  поиски обречены  на провал... Мы  так бедны   отвагой  и  верой,   что  видим   в  счастливом   конце  лишь  грубо сфабрикованное потворство массовым вкусам. Мы не способны верить в рай и еще меньше - в ад». Из мира уходит героизм, человеческая сила и отвага, возможность победы. Они кажутся нам «пошлыми», «неправдоподобными», «скучными». Их упоминание бередит какую-то глубокую рану, которую хочется скрыть.
      В русском языке слово «романтик» означает пустого мечтателя, оторванного от мира. Нам непонятна тяга к стихии, морю, буре – что это? Желание жить на природе, в лесной глуши – мечта уставших от жизни городских жителей ещё со времён римского Вергилия? Страсти английских романтиков удобно связать с пьянством,  кутежом, любовным развратом – словом, тем, что вписывается в обывательский мирок.
      От прозы и даже стихов можно защититься превратными интерпретациями, взглядом через кривое зеркало собственной слабости и безверия. Но подобные благостыне картины ломает беспощадный факт: английский романтик лорд Джордж Гордон Байрон отдавался стихии не только в литературе, но и на деле. Конец жизни он посвятил настоящей войне: борьбе Греции за освобождение от османского ига. Этому символу свободы, стоящему для Запада даже выше Великой Французской революции.
      Путь Байрона описан в его произведениях – и нельзя понять, выводил ли его поэт для потомков или для самого себя. Возможно, сам романтик не совершил бы главного шага своей жизни, не напиши он «Шильонского узника», «Прометея» или «Паломничество Чайльд-Гарольда». В любом случае, эти произведения способны стать руководством для нового поколения. Понять их – наша жизненная необходимость.

      Читать далее на сайте информагентства REGNUM
     Нет ничего страшнее для человека, чем столкновение с реальностью. Думать, что ты уникален – и узнать, что есть миллионы таких же, как ты, или лучше тебя.  Считать человека близким другом – и понять, что у него есть своя, собственная жизнь, иное мнение и иные знакомства. Это классическая история любви: обожествлять встреченную девушку, ждать от неё слишком многого – и разочароваться, увидев обычного человека, с его дурными привычками и недостатками.
      Роковой женщиной России долгое время был Запад – с его свободой личности, демократией, красивым и чётким устройством жизни, белоснежной улыбкой, сияющей с рекламы сигарет. Как и любимой девушке, ему прощали многое: геноциды, колониализм, фашизм, «Холодную войну», антирусскую «клюкву»… На его недостатки закрывали глаза. Стремились увидеть проблему в себе, а не в нём. Верили его обещаниям, злились на обман и измены. Но забывали обиды при первом же знаке, дающем надежду на новую любовь…
      Расставаться с иллюзиями горько и трудно. Слишком многое было положено на алтарь, слишком сильно верили в счастье. Кажется, что после такой большой любви ничего хорошего не будет. Фаза отрицания («нет, Запад – наш друг, он хочет миру только добра») сменяется безудержной ненавистью («гейропа, новый фашизм, антихрист»). Но столкновение с реальностью необратимо: Египет, Ливия, Сирия, Украина… Информационные войны, слишком явная несправедливость в спорте, глумливые признания победителей «Холодной войны». Ювенальная юстиция, иностранные агенты, распущенность посещающих американское посольство доморощенных «интеллигентов»… Напрасны призывы «отдать Крым», «либерализовать экономику», «покаяться». В одну реку нельзя войти дважды – изменилась и река, и ты сам.
      Остаются вопросы: что же это было за наваждение и куда идти дальше? В чём заключалась та грёза, воплощение которой почему-то увидели в Западе? Чего же, на самом деле, ждали от него и хотели? Можно сколь угодно долго поносить бывшую возлюбленную за несоответствие идеалу. Но чтобы двигаться вперёд – надо взглянуть внутрь себя. В чём твой идеал? Насколько он вообще возможен в реальной жизни? И что надо сделать, чтобы сказка стала былью?
      Как ни странно, всё это в истории России уже было. Александр Герцен - лицо русского западничества – вернулся с Запада ярым сторонником особого русского пути. Его идеи, пройдя сложную дорогу из надежд и разочарований, вылились в Великий Октябрь – нашу попытку самим построить свой идеал.  Сбылось не то предсказание, не то пожелание самого Герцена: «Россия никогда не сделает революцию с целью отделаться от царя Николая и заменить его царями-представителями, царями-судьями, царями-полицейскими».
      Чего же не смогла найти в Западе русская интеллигенция 40-х годов XIX века? Смогут ли её поиски пролить свет на текущие российские вопросы?

      Читать далее на сайте информагентства REGNUM
     Русских, живущих как бы на границе между Европой и Азией, всегда мучал вопрос о соотношении «Востока и Запада». Кажется, история знает весь спектр взглядов по теме – от «гнилого Запада» до обоснования его морального права сжигать «омерзительный СССР» атомными ударами. Однако если присмотреться ко всему разнообразию высказываний внимательно, можно увидеть во всех них спор вокруг одного единственного вопроса. Условно его можно назвать «вопросом о человеке».
      Про развал СССР часто говорят, что «страну продали за джинсы и жвачку». Существует искушение даже извечный спор славянофилов и западников загнать в рамки, предложенные одним из известных перестроечных публицистов: «за границей унитазы чище». Этот момент сложно полностью отрицать, но сводить всё к нему – нельзя.
      Много смеялись над «социализмом с человеческим лицом». Немало говорили про «общечеловеческие ценности», свободу, демократию. «Особый русский путь» - с его царизмом и «культом личности» - обвиняли в подавлении человека, полицейщине, несправедливости. Был даже придуман специальный термин – «тоталитаризм» - подчёркивающий ничтожность и бессилие отдельной личности перед лицом холодной системы. Говорилось, что коллективизм подавляет инициативу, «уравниловка» не даёт мотивации для развития. Власть центра противопоставлялась «живому творчеству масс». Даже пресловутые жвачки, колбаса, лампы и лимузины – были ценны не столько сами по себе, как потребительские удовольствия. Скорее, они показывали высокий уровень развития западного человека, способного создавать нечто одновременно красивое и эффективное.
      Даже переживавшие потерю Советского Союза люди сетовали: ведь могли бы произвести больше красивых гитар, автомобилей, одежды! Могли бы доказать, что мы тоже на что-то способны! И удержались бы! Красивый иностранный автомобиль в этом случае – не предмет роскоши, а доказательство развитости и мастерства. Это как бы инопланетная технология, творение высшей расы. Один мой товарищ отвечал на подобные сетования: «Но ведь подводная лодка круче мерседеса!» Как правило, в ответ собеседник погружался в глубокие думы.

      Со времён спора западников и славянофилов русские, мучительно размышляя о своей судьбе, упускали один простой момент. Как рассматривали свой «особый, западный путь» не наши радетели «заграницы» и не пропагандисты с радио «Голос Америки», а европейские и американские интеллектуалы, не менее мучительно думавшие о своей – западной – судьбе? Что говорили они про человека и его развитие не в рамках баталий «Холодной войны», а в своих кругах? Как оценивали собственные перспективы?
      В этой связи интересно выслушать мнение мастеров западного искусства. Гениальный художник может в рамках нескольких образов, пары-тройки произведений лучше отразить суть происходящего и его перспективы, чем стопки аналитических докладов. На этот раз я хочу обратиться к творчеству безусловного авторитета, режиссёра, без которого невозможно представить мировой кинематограф – Федерико Феллини. Перспективы какой «Сладкой жизни» рисовал он в самый разгар «Холодной войны»?..

      Читать далее на сайте информагентства REGNUM

Profile

agantis
agantis

Latest Month

February 2017
S M T W T F S
   1234
567891011
12131415161718
19202122232425
262728    

Tags

Syndicate

RSS Atom
Powered by LiveJournal.com
Designed by yoksel